«Одинокие» Г. Гауптмана в постановке МХТ
В июле 1899 года Вл.И. Немирович-Данченко соглашается с идеей постановки на сцене МХТа пьесы «Одинокие люди». Драма привела его в полный восторг: «Прочел. Пьеса бесподобная, ее надо непременно ставить, и честь Вам и слава, что Вы ее обрели» [16; 183]. Позднее, уже после премьерного показа, 30 октября 1900 года, на постановку пришли А.П. Чехов, Максим Горький и Е.Н. Чирико. Актёрская игра, режиссёрское видение и сама пьеса произвели большой эффект на драматургов. Писатели настолько вдохновились творчеством МХТа, что приняли решение писать пьесы для труппы.
Для характеристики личности Станиславского как литературного критика неслучайно выбран писатель Гехарт Гауптман. Именно интерпретация его пьес, именно постановка «Одиноких» повлияла на А.П. Чехова и Максима Горького в отношении работы актёров МХТа. А уже эти авторы стали ключевыми фигурами в дальнейшем развитии творческого мышления и бытия коллектива театра. Всё оказалось взаимосвязанным: нити судьбы соединили в одно время в одном месте большое количество литературных и театральных гениев, благодаря чему имена их навсегда остались в истории культуры и искусства.
Е. Н. Чириков в своей статье «Как я сделался драматургом» описывает свои впечатления от увиденного спектакля и рассуждает о том, как постановка повлияла на его дальнейшую писательскую судьбу.
В 1932 году для газеты «Berliner Tageblatt» («Берлинский ежедневник») Станиславский написал статью под названием
представление о том, какой должна быть современная сцена и драматургия.
При постановке «Одиноких», в контексте литературной критики при интерпретации пьесы Г. Гауптмана, Станиславский, прежде всего, обращает внимание на тему человеческой обособленности, одиночества, обоюдного непонимания, которую ценил в драматургии А.П. Чехова. Также Станиславскому была близка внутренняя линия главного персонажа Иоганнеса Фокерата, который своими действиями и поступками акцентирует внимание на том, что главной целью его жизни является освобождение от обывательских оков.
Создавая свою интерпретацию и изучая психологию поведения персонажей, Станиславский приходит к выводу, что окружающая среда, которая изначально кажется пошлой, не такая пошлая, а благородство главного героя не такое абсолютное. Создаётся впечатление, что режиссёр
«постепенно входит с автором в конфликт» [18;53], отчего конфликт пьесы делается сложнее. В процессе работы Станиславский заостряет внимание на стабильности и однообразии немецкого быта. Чтобы зритель прочувствовал это, необходимо гиперболизировать монотонные действия персонажей: пусть их утренние обряды (приготовление кофе, чтение газеты, уборка) повторяются снова и снова, тогда будет ощущаться статичность существования. Однако для героев любое отклонение от обыденности представляет собой целое событие, полное хаоса, как, например, случай с разбитым соусником.
o том, что именно в эти моменты к главному персонажу должна испытываться искренняя жалость, ведь он не понят никем, подавлен и огорчён, близкие не проявляет к нему никакого интереса даже тогда, когда он готов поделиться новостями о рукописи, которая много значит для него.
Но с новым поворотом сюжета в жизни Иоганнеса Фокерата возникает надежда на спасение в образе русской студентки Анны Маар. Станиславский встречает эту героиню радостно, потому что она может спасти Иоганнеса от одиночества. Поэтому в рекомендациях к работе над ролью Станиславский советует актрисе, которой предстоит сыграть роль Анны, быть простой, скромной в манерах, лёгкой и женственной, а не самодостаточным борцом за равноправие, несмотря на её образованность. Конечно, с появлением этой девушки Иоганнес сразу изменился в поведении, но Станиславский, чтобы не испортить впечатление зрителей от персонажа, смягчает последствия поступков героя. Так, например, после замечания жене Катэ о том, что «надо духовно развиваться», Иоганнес становится более ласковым с ней, целует ей ручки, извиняясь за своё поведение. Однако Станиславский приходит к выводу, что отношения между супругами изменились навсегда, поэтому «Катэ со слез[ами] на глазах нежно обнимает его, как будто прощается навсегда» [18;54].
Станиславский старается понять, к какому результату придёт союз Иоганнеса и Анны. Она пришла, чтобы избавить его от одиночества, однако итогом становится замкнутость Иоганнеса в собственном эгоизме. Главный герой больше не импонирует режиссёру, и его сочувствие переносится теперь на Катэ. Иоганнес, как отмечает Станиславский, слабый человек, поэтому так ценит мнение Анны, которая разделяет его взгляды относительно изучения «науки в четырёх стенах». Но режиссёру по-прежнему не хочется делать из Иоганесса ворчливого и несимпатичного героя, Станиславский желает, чтобы он всё ещё вызывал жалость. Несмотря на это стремление, сюжет не может дать таких возможностей. Иоганнес после отъезда Анны, убитый горем, обвиняет жену в «филистерстве», тем самым окончательно испортив о себе мнение. Станиславский говорит, что здесь нет обратной дороги, и спасать положение бессмысленно, поэтому актёр в этой роли может дать себе волю, раскрывая самые чувственные стороны своей актёрской души, дать «полную волю нервам, не бояться резкости» [18;57]. После отъезда Анны Маар Иоганнес вновь становится слабым, поэтому сопереживание Станиславского возвращается, так как герой этот пережил слишком много.
Основной конфликт, который хотел показать Станиславский, отличается от конфликта, который подразумевался Г. Гауптманом. У немецкого драматурга герой настаивает на своём праве на индивидуализм. У Станиславского же иначе: Иоганнес находится в конфликте с самим собой; отыскав выход с помощью упорной силы Анны
В печатном издании представлен рисунок, который изображает кокетливую даму с тонкой фигурой; об этом пишет М. Н. Строева.
Маар из удерживающей его семьи, которая не принимала интересы Иоганнеса, герой попадает в более страшный плен, в плен собственного эгоизма и мнимой свободы.
Гехарт Гауптман стал значимой фигурой для судьбы МХТа и Станиславского, не только как режиссёра, но и как литературного критика. Его прочтение пьесы «Одинокие люди» вдохновило А. П. Чехова на создание пьес, которые сыграли в жизни актёров большую роль («Три сестры» и «Вишнёвый сад»). Также Максим Горький, по воспоминаниям Е. Чирикова, воскликнул «Я напишу пьесу!», настолько сильно был потрясен интерпретацией Гауптмана Станиславским.
Гехарт Гауптман повлиял не только на развитие русской драматургии, что отмечает Станиславский в своей статье «Благодарность поэту», но и на становление Станиславского как режиссёра и литературного критика.
Одинокие гауптман о чем
«Одинокие»
Однако когда Станиславский принялся сразу после «Дяди Вани» за постановку «Одиноких», то вступил в невольный, но далеко не случайный спор с автором.
* ( Здесь и далее цит. Режиссерский экземпляр К. С. Станиславского драмы Г. Гауптмана «Одинокие» («Одинокие люди»), 1899 г. Музей МХАТ, архив К. С, № 45. № 45.)
Позже режиссер уже не в силах скрыть, какой бездушностью оборачивается тот «высокий» индивидуализм Иоганнеса, куда он взбирается с помощью Анны. И все-таки до поры до времени он всячески пытается оберечь героя от «ворчливого, несимпатичного, истеричного» тона, когда в третьем действии Иоганнес резко противится отъезду Анны, не замечая, как больно ранит тем самым близких. Режиссер все еще хочет, чтобы тот «вызывал сожаление». Сохраняя объективность, он сочувствует и уезжающей Анне: мотив одиночества распространяется и на нее (Анна «тяжело вздыхает, вспомнив об одиночестве»: «В Цюрих я приеду слишком рано»).
* ( «Литературное наследство», т. 68. Чехов. М., Изд-во АН СССР, 1960, стр. 227-228.)
Справедливости ради надо сказать, что такая трактовка подсказывалась не столько склонностью Станиславского «к преувеличениям» (о которой поговаривали в театре), сколько самим текстом пьесы. Чехов же писал Мейерхольду об «Одиноких» по воспоминаниям, пе имея под рукой пьесы, и касался лишь заинтересовавшей его проблемы «одинокости» скорее в том плане, в каком сам освещал ее в своих пьесах. Но совершенно очевидно, что гауптмановский герой вовсе не идентичен чеховским героям: ему чужда их терпеливая, мужественная самоотверженность, их альтруизм. И Станиславский, работая над пьесой, не мог этого не почувствовать.
Он не склонен отстаивать столь решительно, как Гауптман, «право на индивидуализм» Иоганнеса Фокерата. Ему видится в этом «высоком» индивидуализме лишь оборотная сторона низменного мещанского эгоизма. Осуждая посягательства семьи на «свободу» ученого, на его право заниматься лишь «чистой» наукой, режиссер понимает, что эта чистота и свобода мнимые. Выбравшись из плена одного догмата, Иоганнес попадает с «энергичной» помощью Анны Маар в плен другого, более «высокого», но, быть может, более бесчеловечного догмата.
‘Одинокие’ (1900 г.), сцена из 5-го акта
Драма «одиноких людей» прозвучала в унисон с чеховскими спектаклями, где неудовлетворенность окружающим миром выливалась в тему одиночества, разобщенности, взаимного непонимания людей. Мотивы эти, близкие настроениям современной интеллигенции, становились в спектаклях МХТ доминирующими: вскоре они нашли свое развитие в новых постановках Чехова, Ибсена и Гауптмана.
Итак, первые два сезона прошли для Художественного театра и для Станиславского под эгидой Чехова и А. К. Толстого. Но среди многочисленных постановок молодого театра, проявившего в целом строгий литературный вкус в выборе репертуара, встречались и такие, которые выдавали некоторую растерянность, внутренние метания его руководителей. Границы этих колебаний простирались подчас от величественной софокловой «Антигоны» до сентиментального «Счастья Греты» Э. Мариот. В сущности первые два года были временем собирания материала, выработки позиций, пробой сил в классической и современной драматургии «всех времен и народов». К концу второго сезона, особенно после знаменитой поездки MXT со спектаклями «Чайка», «Дядя Ваня», «Одинокие» и «Эдда Габлер» к больному А. П. Чехову в Ялту, стало очевидно, что Художественный театр находит свое лицо и свое место в истории как театр Чехова.
* ( Вл. И. Немирович-Данченко. Из прошлого. М. «Academia», 1936, стр. 164.)
Денис Хуснияров: «Одиночество всегда касается всех»
«МР»: Денис, вы второй раз обращаетесь к творчеству немецких авторов – после «Глазами клоуна» Бёлля решили поставить «Одинокие» Гауптмана. С чем связан выбор автора и пьесы?
Денис Хуснияров: То, что последние авторы, выбранные мной, немцы — это простое совпадение. Главное для меня в выборе материала – это проблематика произведения, которая мне близка, дорога или, напротив, в которой я ничего не понимаю и хочу разобраться. Или меня это волнует как человека, который тоже с этим сталкивается в жизни. Творчество в данном случае — учитель. Каждый новый спектакль — это возможность что-то открыть для себя. Материал не приходит просто так.
В отличие от Бёлля, Гауптман сейчас не настолько известен и его пьеса «Одинокие» знакома только специалистам.
Да, пьеса редкая. Она не пользуется большим спросом, и даже у искушенной публики не на слуху. Когда я прочел ее, меня поразила история человека, который остается верным себе до конца. Несмотря ни на что. Он не может найти компромисс в жизни. Это история о цельной личности. Мне кажется, сегодня это большая редкость. И большое достоинство. Потому что мы все сегодня немного приспособленчески живем. Здесь исследуется жизнь человека, который не смог поступиться своими принципами, идеалами, убеждениями, своим мировоззрением. На кон ставится все: семья, близкие люди, сын, жена, родители – вся жизнь. И он от нее отказывается. Потому что иначе он жить не сможет. Потому что иначе это — вранье самому себе.
В конце XIX века, когда эта пьеса впервые увидела свет, ее называли новой драмой, новым театром. Для вас важно то, как именно она игралась изначально? Или вам более близка позиция Люка Персеваля, что в современном театре нельзя играть так же, как и сто лет назад?
В данном случае мне не очень важна история спектакля. Знаю, что Станиславский его ставил во МХАТе, и Гауптман видел этот спектакль и даже хорошо отзывался. А как именно тогда звучал этот спектакль, для меня это не слишком важно. Мы живем сегодня. Я вообще стараюсь не смотреть ни фильмы, ни спектакли по материалу, над которым работаю. Меня это сбивает. По мне, лучше не знать чужой опыт. Когда я ставил «Бесприданницу», не видел фильм «Жестокий романс». Посмотрел уже после постановки. Есть пьесы, закрытые для меня, потому что я видел замечательные спектакли по этим произведениям. Если спектакль меня потряс, я, наверное, не возьмусь ставить свой по этой пьесе. Хотя, может, это только пока.
В этом году два ваших спектакля, «Глазами клоуна» в Театре на Васильевском и «Нос» в Лаборатории ON.ТЕАТР, номинированы на театральную премию «Прорыв». Интерпретация Гоголя через монолог из ящика получилась очень неожиданной.
Да, бедный актер! Сидит полтора часа в закрытом коробе, весь сырой, как в бане.
Вы намеренно идете на какие-то эксперименты?
Я, конечно, понимаю, что будет эксперимент, но это не значит, что я сижу и думаю: «Какой бы мне эксперимент сделать».
А есть какие-то пределы для поиска, прорыва?
Нет. Никогда не знаешь, во что та или иная затея вырастет. Как задумывался «Нос» — это отдельная история! Возникла идея представить, что происходило в голове у Гоголя (если это правда, конечно) в тот последний час, когда он очнулся, погребенным заживо. Вот я и придумал, что это будет черный ящик. Потом поделился с Настей Мордвиновой этой идеей. Она написала текст на основе сочинений Акутагавы, Гоголя, реальных выдержек из медицинских энциклопедических словарей. В «Носе» исследуем тему потери человеком самого себя. Когда человек теряет часть себя, будь то нос, палец, душа, другой человек, он становится уже не тем, кем он был до этой потери. Тут возникает новый человек, и ему, тому, прежнему, нужно как-то с этим новым в себе уживаться.
В «Одиноких» вы тоже ставите какие-либо сверхзадачи?
Сверхзадачи есть всегда. Но задумка и воплощение, как правило, не очень совпадают в итоге. Я пока вообще не представлю, что родится. Когда после репетиционного зала выходишь на сцену в декорации, все становится другим. Это такой стресс для всех. Пространство больше. Репетировали на камерной сцене, где все игралось полушепотом, были свои тонкости, нюансы. На сцене все это ускользает. Кажется, все рассыпается, ничего не стыкуется. Я сам увижу, что получилось только на генеральном прогоне при зрителях. Наверное…
Этот спектакль вы снова делаете с художником Николаем Слободяником, с которым ставили «Глазами клоуна». Тот спектакль запомнился белоснежным пространством, в «Одиноких», судя по всему, преобладает черный цвет. В чем задумка?
Я с Колей сделал почти все свои спектакли. Что касаемо «Одиноких», вообще, по пьесе это дача. Все действие происходит под Берлином. Вокруг сад, такое местечко рядом с Мюггельским озером. Это озеро, как омут, место постоянно случающихся несчастий. Такое колдовское озеро.
На сцене будет вода или только иллюзия?
Да, будет реальная вода. Да и все пространство сцены — это черная глянцевая поверхность. Черные стены, черный пол, будто крышка рояля. Это и есть Мюггельское озеро, которое засасывает всех в свой омут.
Эту пьесу часто сравнивают с «Чайкой», где тоже не последнюю роль играет озеро, как некий центр притяжения.
У Гауптмана часто встречаются озера. Его привлекает мистика воды. И отражение, и погружение. Это очень важно.
Что за музыка звучит в спектакле?
Это немецкая музыка, которую указывает сам автор. Есть конкретные названия, мы их нашли и играем в живом исполнении. А вообще, основная музыкальная структура написана Виталием Истоминым. Прекрасная музыка.
Почему пьеса называется «Одинокие»?
Одиночество не проблема одного человека. Дело всегда касается всех. Иоганн является мужем, сыном, отцом, другом. Плохо всем. Родители мучаются. Жена мучается. Друг мучается. Все мучаются. Потому что он мучается. Как Вершинин у Чехова говорит: «С женой замучался, с детьми замучался». Замкнутый круг, никто не может ему помочь. Потому что никто не может и не хочет его понять, принять. Жена, впрочем, пытается, искренне, изо всех сил хочет понять, чем живет ее муж, но все тщетно.
В спектакле «Лермонтов. Предчувствие», который вы поставили в Омске, эта тема тоже звучит очень остро, и мощная концовка – стихотворение «Смерть» под звук шаманского бубна. Очень сильное, первобытное впечатление.
Да, именно первобытное. Это все уже стерто с лица земли или, наоборот, еще ничего не было.
Многие петербуржцы оценили эту постановку на гастролях «Пятого театра» в Комиссаржевке. Очень жаль, что спектакль родился не в Питере. А здесь, на Василеостровском, нет желания сделать что-то подобное, соединить драматический театр и хореографию?
Все мои желания и экспериментальные поиски, как правило, происходят вне этого театра. Театр на Васильевском имеет свою репертуарную политику, и нужно ей следовать. Здесь я пытаюсь синтезировать свои желания и потребности театра. Возможно, скоро я что-то подобное попробую сделать и в Театре на Васильевском, но пока ничего не расскажу.
Следите за новостями в Петербурге, России и во всём мире в удобном для вас формате: Яндекс.Дзен, «Вконтакте», Facebook, Twitter, Telegram, Instagram, Яндекс.Новости
«Одинокие» Г. Гауптмана в постановке П. Медведевой, МХТ.
Изрядно сокращенная пьеса лишилась у Медведевой половины списка действующих лиц: на сцену выведены супруги Кетэ (А.Сапожникова) и Ганс Фокерат (Д.Бургазлиев), гостящая в их доме по случаю рождения внука мать Ганса (М.Салакова), приятель Браун (В.Тимофеев) и Анна Мар (О.Сутулова), швейцарская студентка родом из России.
В «Одиноких» интеллигент Фокерат борется с извечным искушением человеческой личинки не покидать границ своего кокона-мирка, мечтать о будущем в уютных креслах и кушать свежевзбитый майонез, вместо того, чтобы расправить крылья и выпорхнуть в прекрасный и свободный незатхлый мир. Это искушение тем более опасно, что у него приветливые лики жены и матери, и нечем Гансу скрепить дух, чтобы ему сопротивляться.
Эффектно первое появление Анны Мар: вошла под шум дождя в позвякивающих в унисон старинных бабушкиных серьгах вдоль изящной шеи, и в воздухе забрезжило предчувствие грядущей драмы.
Для Бургазлиева вообще опасно всякое двусмысленное наложение купюр в местах наметившегося любовного лобзанья, такое «подколесинство» сквозит досадным лейтмотивом в ряду его работ. Разве не может он сыграть желание убедительно? Или это «усложнение рисунка», подразумевающее иной тарифный план, который некоторым нанимателям не по карману? Или все-таки на чувственность в спектакле «Одинокие» наложен некий мораторий режиссера, так, повторим, и не определившегося: с Гауптманом он или где-то на своей волне, и потому его актеры вынуждены маятся под спудом неопределенности?
В том, что режиссер Медведева свой дебютный спектакль создала аморфным, лишенным формы (в похожем виде экспонируются тексты новых пьес на фестивальных читках), соединились ее виденье театрального идеала и та неловкость, с какой она устремилась к нему. Как художнику ефремовской школы Медведевой хочется поставить Актера во главу угла, вознести ему почести, полюбоваться чистотой актерского театра. А заодно ударить по «серебренниковщине», создав оазис истинно мхатовского искусства ей в противовес. Как ни смешно звучит, попытка этого не безнадежна. На спектакль, который не удостоин даже афиши в Камергерском, неизменно собирается полный зал. Сюда приходят не потребители, уверовшие в непогрешимость мхатовского бренда против качества, а зрители, искренне интересующиеся театром. Именно для них Гауптман в репертуаре МХТ мог бы стать актуальным подарком к очередной годовщине изгнания «А» из названия театра.
8 марта 2015
ЧЕХОВСКИЕ МОТИВЫ
«Одинокие». Г. Гауптман.
Театр на Васильевском.
Режиссер Денис Хуснияров, художник Николай Слободяник.
Ссылаясь на отзывы А. П. Чехова, считавшего драму Герхарта Гауптмана «Одинокие» «великолепной, превосходной и новой», «именно как новую и современную стремятся прочесть эту историю в спектакле Театра на Васильевском» — так анонсируется постановка на официальном сайте театра. Однако, по сути, новизны немного. Режиссер Денис Хуснияров сглаживает конфликт: его как бы и нет. У Гауптмана в центре — фигура ученого Иоганна Фокерата, научных устремлений которого не в состоянии понять окружающие: мать занята вопросами религии, жена Кэте — устройством быта, воспитанием недавно родившегося сына Филиппа. Единственной родственной душой становится пришедшая в дом Фокератов студентка Анна Мар. Она верит в талант Иоганна, поддерживает его идеи, при ней Ганн ненадолго становится другим — не одиноким.
В версии Д. Хусниярова все менее прямолинейно и однозначно. Поначалу перед нами милейшее чинно-благородное семейство, где хоть и не смеются, но улыбаются; вяло шутят; не зло подтрунивают друг над другом. В движениях героев скользит едва заметная лень, расслабленность… они существуют так, будто уже выпили стаканчик вина: и правда, Кэте Фокерат (Ульяна Чекменева), уложив сына Филиппа, с легкой руки старшей Фокерат (Наталья Кутасова) тянется к бокалу красненького; друг семейства Браун (Владимир Постников) совершает визит немного навеселе; даже пастор Коллин (Владислав Лобанов), и тот, зайдя к Фокератам после проповеди, не отказывает себе в желании выпить один-два глотка.
Сцена из спектакля.
Фото — О. Кутейников.
Измененный угол зрения, затуманенное сознание, нечеткая перспектива. Отчуждение нарастает. Собравшись к обеду, они заводят беседу, но говорят одновременно, о разном, не слыша, не понимая и, главное, не стараясь понять друг друга.
Странно и место действия: перед нами не уютный дом у озера, о котором много и часто говорится, а черное покосившееся сооружение, где все вот-вот поползет вниз, еще немного — и рухнет. Да и вместо озера — лужа: на авансцене буквально налито немного воды, в нее периодически окунают ноги Браун и Иоганн. Жалко, нет вишневого сада, но вполне себе присутствуют виноградные кущи: собранные в плетеную корзину ягоды зеленым пятном расцвечивают это черно-бело-красное пространство усадьбы.
При первой же прогулке Иоганна (Артем Цыпин) по воде в образе героя появляются черты святости, подкрепленные покрывающим голову, мягко опускающимся складками на плечи полотенцем, поверх которого старший Фокерат (Юрий Ицков) кладет венок из ромашек. Однако довольно быстро мы понимаем: Ганн не мученик и не святой. Он и ученый-то довольно сомнительный: в его речи навсегда уставшего человека, в этих обреченных интонациях, небрежных движениях отчетливо начинают звучать чеховские мотивы. Младший Фокерат — не то Андрей, чья карьера сломалась о быт с Наташей, не то осевший в деревне дядя Ваня, не то разочаровавшийся в жизни Иванов (с последним Фокерата роднит финальное самоубийство). Он уже в первом акте подвывает, что, мол, погребен при жизни: сидеть ему в этой глуши и никогда из нее не выбраться. Таким его застает Анна Мар.
Анна Мар в исполнении Илоны Бродской — эмансипе, кокетка и ломака. Она носит, по выражению фрау Фокерат, «платья с дыркой» на спине; постоянно меняет голос — с низкого на высокий; округляет глазки, заламывает руки. Но только Анна может не возвысить, как у Гауптмана, — но развеселить хандрящего Ганна. Мар с ее рыжими кудряшками, яркими нарядами по щиколотку и туфельками на каблучках — раскрашенный двойник жены Иоганна, Кэте. Та тоже кудрява, тоже ходит в платьях свободного кроя, но ее цветовая гамма — бело-бежевая, а на ногах вместо лодочек — тапочки с помпонами. Ближе к финалу первого акта, возникнув вместе на сцене, фрау Фокерат, Анна и Кэте так напоминают трех сестер, они даже обращаются друг к другу «милая моя, хорошая моя».
А. Цыпин (Иоганн Фокерат), И. Бродская (Анна Мар).
Фото — О. Кутейников.
Во втором акте вялая, расслабленная интонация повествования меняется. Герои живут от истерики до истерики. То Иоганн вдруг начнет орать благим матом, что все кончено в его жизни; то старшая Фокерат возопит: без религии нет ни семьи, ни дома; то Браун закатит скандал, заявив, будто ноги его здесь больше не будет. Откуда вдруг берутся эти истерические интонации, ясно не вполне.
Но особую загадку представляет финал: не зная, как показать самоубийство Иоганна, спровоцированное отъездом Мар, — как известно, младший Фокерат тонет в озере, — режиссер выводит самого героя на сцену, и тот с листа зачитывает последний эпизод драмы, обращаясь к зрителям. Пока длится его художественное чтение, из кулис медленно появляются участники представления: сначала родители Ганна — в траурных нарядах, затем — жена, кормилица с коляской, пастор Коллин и Браун, последней выходит Анна Мар. Встав в два ряда, они замирают, точно это не сцена спектакля — семейный портрет. На слове «занавес» все погружается в темноту. Аплодисменты.
По-видимому, по мнению режиссера, новизна постановки в том и состоит, чтобы дать понять зрителям XXI века, что персонажи Г. Гауптмана и А. Чехова навсегда остались в далеком прошлом, являя нам сегодня лишь бледный отсвет созданных ими характеров и образов. Эдакое коллективно-собирательное фото на фоне черной дыры истории.