Рыцари Столетней войны: набор войска
Военная история стран и народов. В предыдущем материале рассказывалось о «первой униформе», появившейся в годы Столетней войны. Сегодня мы продолжаем рассказывать о событиях того далёкого времени. И если в прошлый раз разговор у нас шёл главным образом об одежде, то сегодня мы постараемся выяснить, каким образом тогда происходил набор войска. Ведь прежде чем одевать армию, её нужно было набрать. Итак, что же представляла собой армия, противостоявшая английскому вторжению во Францию в начале Столетней войны, из кого она состояла и по каким принципам комплектовалась?
А она, как и раньше, включала в себя феодальное ополчение, а ещё войска, набранные по контракту, и профессиональных иностранных наёмников. Все эти воины за свою службу получали плату. Феодальная структура Франции постоянно менялась, но королевство продолжало включать в себя королевский домен, пять больших герцогств, 47 графств, несколько дюжин виконтств и множества других феодальных поместий, владетели которых носили различные титулы. Эта система включала и сотни шателенств (chastellainies), включавших в себя важнейшие замки с окружавшими их территориями, и тысячи меньших по размерам сеньорий (seigneuries). Во Франции насчитывалось до 50 000 семей знати (noblesse) или шевалье (chevalerie), но лишь небольшая часть дворян из них могла нести службу в качестве рыцарей. Большинство же оставалось в ранге оруженосцев.
Число боеспособных рыцарей во Франции колебалось от 2350 до 4000. Что же касается многочисленных оруженосцев, сражавшихся бок о бок с рыцарями, то они за свою службу тоже получали жалование, вот только платили им, разумеется, значительно меньше. Эти воины могли рассчитывать на обретение рыцарского статуса только по истечении не одного года службы, так что срок их пребывания в оруженосцах иной раз растягивался на целые десятилетия. Так рыцарское сословие стало всё больше и больше приобретать черты наследственной касты, обладавшей значительными привилегиями, такими, например, как освобождение от налогов.
Исполнению воинской обязанности городским населением придавалось очень большое значение, и уже к XIV в. французские города могли выставлять небольшие армии из пехоты и кавалерии. Некоторые из этих ополчений создавались даже на базе церковных приходов, каждый из которых имел своего собственного капитана. Этот командир часто являлся членом одной из наиболее влиятельных гильдий и мог принадлежать к рыцарству. Но мог и не принадлежать, хотя очень часто носил дорогие рыцарские доспехи.
Феодальное войско могло пополняться также и на средства от сбора ренты за владение фьефом или ежегодной ренты (однако эта мера вышла из употребления после 1360 г.).
Мотивы службы аристократов в феодальном войске оставались такими же традиционными, как и система набора. Этика, корпоративный дух и национальная самоидентификация сохранялись, несмотря на то, что для рыцарского сословия была характерна чрезмерная расточительность и чересчур изощрённые манеры. Война также оставалась главным средством для достижения социального и материального положения. Самомнение воина поддерживалось сознанием того, что он или его предки завоевали славу или богатство благодаря воинской доблести. Культ героев в среде этого воинственного сословия включал девять наиболее почитаемых воинов античной литературы и более близких по времени исторических героев. В их число входили: Гектор, Александр Македонский, Гай Юлий Цезарь, Иосия, Давид, Иуда Маккавей, король Артур, Карл Великий и Жоффрей де Буллон — плюс святые, освящённые церковной традицией, — Святой Михаил, Георгий и Маврикий. В XV в. в этот пантеон добавились и уже современные герои, такие как: Черный Принц, Бертран дю Геклен, Бусико, дон Педро Жестокий, Жак Лалэн и другие, чьи подвиги были ярко описаны в рыцарских романах.
Бок о бок с этой феодальной элитой сражались профессиональные солдаты, нанятые по контракту. После того как такая контрактная система доказала свою надёжность, она стала вытеснять все остальные формы набора войск. К 1350 г. контракты, как устные, так и письменные, всё чаще регулировали наём солдат и челяди, знатных дворян и простолюдинов. Английская система полного контракта, включающего в себя предварительную оплату, редко встречалась во Франции. Типичным можно считать отряд сеньора Бомануара, набранный по контракту французским королём в 1351 г. Этот отряд включал 4 рыцарей, 18 оруженосцев и 30 лучников или арбалетчиков. Большинство кавалеристов в таких отрядах принадлежали к мелкопоместной аристократии, имения которых давали очень скромный доход, а поскольку война была единственным достойным занятием для таких джентльменов, многие из них становились профессиональными солдатами. Правда, большая часть командиров была выходцами из среды знатной аристократии, что говорит о том, что внутренняя структура таких отрядов отражала особенности феодальной системы. Но уже после XIV в. командиров отрядов стали называть только по месту их происхождения, что говорит о том, что большая их часть была незнатного происхождения или незаконнорожденными.
Далее идут иностранные наёмники, хотя на самом деле этот термин не совсем точен, поскольку большая часть иностранных войск набиралась на территории тех государств, которые имели особенно тесные связи с французской короной. Это могли быть знаменитые генуэзские арбалетчики или кастильские моряки. В войсках империи, включавших в себя латников, снаряжаемых Льежским епископом, каждый воин получал за кампанию 15 000 ливров плюс ещё 50 ливров за каждый день службы. Дополнительно к этому рыцарь-баннерет, то есть рыцарь-знаменосец, получал 40 су, баннерет — 20 су, рыцарь — 10, а оруженосец 5 су в качестве аванса за каждый месяц службы с момента найма. Они обязывались передавать королю всех своих пленников, но могли оставлять себе их лошадей и снаряжение. Если они сами попадали в плен, французский король должен был их выкупить, а также компенсировать стоимость всех тех лошадей, которых они теряли в ходе военных действий. Как видите, условия найма были достаточно выгодные. Так что, если человек оставался в живых, он получал за свою службу солидный куш.
Наиболее известным пехотным подразделением французской армии в первые годы Столетней войны, безусловно, были генуэзские арбалетчики. Их дополняли генуэзские пехотные сержанты и итальянские рагаццини (ragazzini) — жители Альп, которые, вероятно, использовались в качестве легкой пехоты.
Морские и сухопутные силы с Иберийского полуострова помогали французам в ходе войны за Бретань в 1342 г., а 15 лет спустя Карл Наваррский переправил 224 латника и 1120 пехотинцев через море для ведения боевых действий в Нормандии.
«Удар по рыцарству»: какую роль в мировой истории сыграла битва при Креси
26 августа 1346 года французские войска потерпели сокрушительное поражение в битве при Креси — одном из важнейших сражений Столетней войны. Французы, основу армии которых составляла рыцарская конница, были разбиты англичанами, сделавшими ставку на использование пехоты и лучников. Историки часто называют сражение при Креси началом упадка европейского рыцарства.
Столетняя война
По словам специалистов, предпосылкой для начала Столетней войны послужила странная династическая коллизия. Английский король Эдуард III, как дальний потомок французских феодалов, имел владения на континенте и формально считался вассалом королей Франции. Однако при этом он был внуком французского короля Филиппа IV по материнской линии и после пресечения династии Капетингов имел право претендовать на трон. Но французская знать не пожелала видеть своим монархом англичанина и признала королём Филиппа VI Валуа, который попытался оказать на Эдуарда III политическое давление и решил изъять его наследственные владения во Франции. Оскорблённый Эдуард III в ответ заявил о своих претензиях на французский престол. Это и привело к началу Столетней войны.
В 1340 году англичане одержали морскую победу при Слёйсе, а затем вторглись в северные регионы Франции. Война на суше велась с переменным успехом. Некоторое время ни одна из сторон не могла добиться решающего преимущества. Как отмечают историки, отсутствие крупных успехов и большие финансовые расходы на ведение войны вынудили англичан заключить временное перемирие. Но в 1346-м на севере Франции высадилась большая английская армия под командованием Эдуарда III.
Английская армия смогла подойти к Парижу и опустошить его окрестности, а затем двинулась к границам Фландрии, разграбив по пути Пикардию. По словам историков, спешное передвижение англичан могло быть воспринято французами как бегство и, вероятно, заставило французского короля перейти к более активным действиям.
Битва при Креси
25 августа 1346 года войска Эдуарда III заняли позицию на возвышенности в районе посёлка Креси и стали ждать французов.
Единого мнения относительно численности французской и английской армий при Креси у историков нет. В некоторых источниках говорится, что количество воинов в обеих армиях было примерно одинаковым: 14—20 тыс. человек. Однако большинство экспертов всё же склоняются к тому, что французские войска были более многочисленными. Популярной оценкой численности англичан является 12—13 тыс. человек, а французов — 25—40 тыс. Упоминаемые в средневековых источниках данные о 80—100 тыс. французских воинов, по словам экспертов, выглядят недостоверно.
«На битву при Креси английский король Эдуард привёл войско нищих рыцарей и йоменов, которые воевали шестой год подряд и стали практически профессиональной армией. Отступать им было некуда. И у них возникло дружное желание наплевать на правила войны, следуя исключительно требованиям целесообразности», — отметил в беседе с RT ведущий научный сотрудник ИРИ РАН доктор исторических наук Андрей Богданов.
Эдуард III сформировал из своего войска три корпуса. О способах их построения историки спорят, но несколько фактов сомнений практически не вызывают. В частности, то, что большая часть английской конницы при Креси сражалась в пешем строю. Кроме того, Эдуард III построил свои войска на холме вдоль дороги таким образом, чтобы французы не могли атаковать их на широком фронте. Значительную часть английского войска составляли лучники, вооружённые длинными луками и способные вести значительно более быструю стрельбу, чем входившие в состав французского войска генуэзские наёмники-арбалетчики. Передовым отрядом английской армии командовал старший сын короля Эдуард, известный как Чёрный Принц.
«В английской армии король осуществлял единое командование. Отряды рыцарей подчинялись монарху, а не отдельным феодалам. Ещё до вторжения во Францию, в ходе войн с Шотландией и Ирландией, англичане отработали механизмы взаимодействия пехоты и конницы. Основу французской армии, напротив, составляли отдельные рыцарские отряды крупных феодалов, не знавшие единого командования, не умевшие сражаться в пешем строю, презиравшие пехоту и военную дисциплину. Боеспособность французского войска фактически определялась индивидуальными качествами отдельных рыцарей», — рассказала RT доцент МПГУ кандидат исторических наук Надежда Симонова.
26 августа 1346 года Филипп VI решился атаковать англичан. Согласно некоторым версиям, пока французская армия ожидала его решения, прошла гроза. Земля стала мокрой, тетивы арбалетов отсырели, а к моменту начала атаки вышедшее из-за туч солнце стало слепить французских воинов. Однако король Франции своё решение не изменил.
Тогда французский король бросил в атаку рыцарскую конницу. Она смела свою же отступающую пехоту и попыталась прорвать строй англичан, однако потерпела неудачу.
Доспехи плохо защищали рыцарей от мощных английских луков, кроме того, отличной мишенью оказались кони французской кавалерии. Специалисты отмечают, что только рыцарей в битве при Креси погибло от 1 тыс. до 1,5 тыс. Не пережили сражения многие аристократы, включая брата Филиппа VI и короля Богемии.
Общие же потери французской армии оцениваются в различных источниках от 10 тыс. до 20 тыс. человек. Англичане при этом потеряли, по разным данным, от 90 до 400 воинов.
По его мнению, с точки зрения тактики в битве при Креси принципиальных нововведений было немного, однако англичане успешно закрепили выработанные на протяжении предыдущих десятилетий военные достижения. При этом авторитет Англии резко возрос, а Франция потерпела моральное поражение. Гибель на поле боя многих высокопоставленных союзников разрушила ряд созданных дипломатических альянсов.
Поражение при Креси, по словам Нечитайлова, стало ударом не только по репутации французского рыцарства, но и по легитимности династии Валуа. Многими современниками сражение было расценено как «Божий суд». На фоне больших потерь и попыток найти виновного в поражении во Франции начался тяжёлый политический и экономический кризис. Несколько последующих десятилетий военно-политическое положение Франции было крайне сложным. Восстановить суверенитет практически над всей своей территорией она смогла только в середине XV века.
Андрей Богданов полагает, что сражение при Креси продемонстрировало фундаментальные изменения в сознании английских воинов. Сосредоточившись на ведении боя, они не отвлекались на захват пленных, за которых в Средние века платили выкуп, и просто добивали раненых.
«Французы не могли отказаться от своих представлений о рыцарстве: это означало бы отказ от всей системы феодальных отношений и её идейной основы, воспевающей героя-рыцаря и вассала, богоданного своему сюзерену. В Англии же закрепилась идея массированного применения аморальности, признанной целесообразной. С битвы при Креси это стало фундаментом всей английской политики», — подчеркнул эксперт.
По словам доцента РАНХиГС кандидата исторических наук Игоря Игнатченко, битву при Креси часто называют началом конца эпохи рыцарства, потому что это сражение наглядно показало, что тяжеловооружённая конница не является непобедимой силой.
Столетняя война: начало династического конфликта
Высокое Средневековье (подразумевается период приблизительно с XI по середину XIV вв. включительно) общепринято считается эпохой мрачноватой и, мягко говоря, некомфортной для проживания, и, пожалуй, она является самым оболганным историческим периодом, о котором сочинено немыслимое количество небылиц, породивших массу устойчивых стереотипов. Среднестатистическому обывателю эти времена представляются одной огромной грязной лужей, в которой плещутся заражённые всеми мыслимыми и немыслимыми инфекциями рыцари, повседневно ходящие в доспехах, и благородные дамы, покрытые лишаем и оспинами от пяток до макушки. Купание в грязище происходит на фоне непременных костров инквизиции, сжигающей всех, до кого можно дотянуться, беспрестанных войн, наносящих катастрофический урон, массовых эпидемий и религиозного мракобесия.
Картина, что и говорить, неприглядная и устрашающая, причём вышеописанные стереотипы доселе массово тиражируются, и любая попытка не то что прямого отрицания, а даже невинное желание разобраться – как же всё обстояло на самом деле?! – вызывает снисходительную усмешку и побивается железным аргументом: «Это ведь общеизвестно!» Тут стоит напомнить, что существование колдовства в Средневековье тоже было общеизвестным фактом, отрицать который было абсурдно, а иногда и наказуемо.
О тепле и комфорте
Во-первых, подходить к менталитету и мировоззрению человека той эпохи с современными мерками абсурдно не менее – люди тогда думали и действовали совершенно иначе, чем в XXI веке. Если даже всего сто лет назад Уинстон Черчилль, сын герцогини Мальборо, уверенно говорил о том, что «люди от рождения не равны друг другу», то что говорить о более ранних временах – разница между дворянством и чернью была запредельна, ведьмы и колдуны были частью всеобщего мифологического менталитета, святые совершали чудеса, религиозность являлась основой жизни, а встретить человека, не верующего совсем, было невозможно.
Во-вторых, никто не собирается возражать: и войны, и эпидемии присутствовали – но взгляните на современность, они никуда не исчезли и сейчас! Лишь специфика эпохи была совершенно иной из-за принципиально разных экономических и даже природных условий (снова не забываем о соответствующем историческому периоду образе мыслей и «массовом бессознательном»). Что же касается «уровня жизни» в Европе – точнее, качества жизни – то приблизительно до 20–30-х годов XIV века таковое качество было неслыханно высоким для всех сословий, от высшего дворянства до распоследнего крестьянина (похожих показателей удалось достичь только лет через пятьсот, и то не везде), и объясняется этот феномен тремя наложившимися друг на друга уникальными обстоятельствами:
1. Низкая плотность населения при большом объёме посевных и пастбищных площадей с высокими урожаями, что способствовало бурному росту аграрной экономики. Всего в Европе на 1300 год проживало около 60–70 миллионов человек, не испытывавших проблем с продовольствием.
2. Отсутствие глобальных внутриевропейских конфликтов с втягиванием в них практически всех государств континента. Все излишние силы исходно были брошены в Крестовые походы на Ближний Восток и начало Реконкисты в Испании. У христианской общности (безразлично, римского или константинопольского исповедания) имелся общий враг – сарацины или испанские мавры.
С климатическим оптимумом связан и «Ренессанс XII века» (Rinascimento del XII secolo – итал.), невероятный культурный всплеск времен Высокого Средневековья, затронувший многие области – от философии и поэзии до архитектуры («готическая революция») и создания европейских университетов. Согласимся, что голод, холод и необустроенный быт развитие творчества не стимулируют, а значит, у людей было достаточно времени и средств для того, чтобы не вести борьбу за существование, а сочинять поэмы и строить грандиозные соборы…
Belle Époque Средневековья закончилась внезапно – настолько внезапно, что учёные мужи до сих пор таскают друг дружку за бороды, выясняя, что же именно произошло: извержение супервулкана, падение крупного метеорита, замедление течения Гольфстрима или резкое снижение солнечной активности? Всего за два года (1315–1317 гг.) Европа переживает экологическую катастрофу немыслимых прежде масштабов – похолодание обрушилось весной 1315 года, всё лето шли дожди, «. а солнце будто перестало греть». То же самое произошло в следующем году, и снова повторилось ещё через год. Неурожаи вызвали массовый голод с огромной смертностью (предположительно, 15–25 процентов населения), затронувший все тогда существовавшие государства Европы – от Англии до Польши и Италии со Скандинавией.
Однако Великий голод стал лишь первым звонком – никто и предположить не мог, что после столетий благополучия и экономического процветания в XIV веке на континент обрушится череда кризисов настолько глобального масштаба, что само существование Европы как единой религиозно-культурной общности окажется под угрозой.
Столетняя война. Генезис
Тут нет смысла в подробностях описывать вялотекущий династический конфликт между Францией и Англией, начавшийся ещё во времена короля Генриха II, отца небезызвестного Ричарда Львиное Сердце. Надо лишь сказать, что королевские семьи Плантагенетов и Капетингов были связаны теснейшими родственными узами, что в определённых обстоятельствах могло позволить той или иной стороне претендовать на престол соседей. Весьма плодовитая и обширная династия Капетингов неожиданно пресеклась в начале XIV века (тоже весьма нехороший знак!) – все трое сыновей французского короля Филиппа Красивого умерли, как и единственный внук по мужской линии, и трон перешёл к младшей линии Валуа. Это позволило англичанину Эдуарду III Плантагенету заявить свои права на французскую корону – по матери он являлся родным внуком Филиппа Красивого, то есть, формально более близким родственником короля, чем усевшийся на трон Филипп VI де Валуа.
Кроме того, в течение нескольких последних столетий Англия утратила на материке обширные территории, перешедшие под власть Парижа – Гасконь, Нормандию, Мэн, Анжу, Пуату, а главное – под угрозой находилось богатейшее и обширное Великое герцогство Аквитанское. Формально герцогом Аквитании оставался английский король, но территория частично контролировалась французами ещё со времён Филиппа II Августа – поистине великого государственного деятеля, сто с лишним лет назад превратившего Францию из захудалого королевства, обладавшего крошечной территорией вокруг Парижа, в европейскую супердержаву.
Филипп де Валуа в 1337 году совершенно недипломатично предъявляет Эдуарду Английскому требование вернуть титул герцогов Аквитанских хотя бы потому, что de facto на это владение претендовала Франция. В ответ на такую наглость король Англии вновь выдвигает претензии на французскую корону, хотя исходно он от неё отказался – согласно «Салической правде», принятой ещё древними франками в конце V века н.э., наследовать могли только потомки по нисходящей мужской линии, а Эдуард был сыном Изабеллы: родной, но абсолютно не наследующей дочери Филиппа Красивого. Сейчас, ввиду осложнившихся политических обстоятельств, англичанин отверг салический закон, объявил, что право первородства стоит выше этих замшелых законодательных реликтов, а выкопать пункт правил давно позабытой «Салической правды» (с одобрением такового Генеральными штатами и Палатой пэров Франции), юристов заставил Филипп де Валуа – разумеется, с целью узурпации трона у законного претендента.
Формально правы были обе стороны. Законодательный кодекс салических («западных») франков почти восьмисотлетней давности давно утратил актуальность – в старинные времена военный вождь или король обязан был являться мужчиной: в конце концов, женщина ведь не поведёт дружину в бой? Да и вообще, у варварских племён родство по мужской линии считалось приоритетным – допустим, семиюродный дядя считался более близким родственником, чем брат родной матери. Пережитки родоплеменного строя и «военной демократии», к XIV веку уже являвшихся невообразимой древностью! Более позднее феодальное право ясно признавало наследование по праву первородства – во многих странах Европы, если не осталось других родственников, получить трон вполне мог внук монарха по женской линии. Были известны женщины-регентши, обе правили Францией (королевы Анна Ярославна и Бланка Кастильская), а уж пример королевы Англии Эленоры Аквитанской, фактически управлявшей, и весьма успешно, страной во время отсутствия отправившегося в Третий Крестовый поход Ричарда Львиное Сердце, был общеизвестен – происходило это всего чуть более столетия назад.
Действиями Эдуарда III, возможно, двигали и иные причины: его прапрадед, основатель династии Плантагенетов (и муж упомянутой Элеоноры Аквитанской), вынашивал идею создания империи, включающей собственно владения в Британии, Шотландии и Ирландии, и обширнейшие земли на континенте – утерянные уже после его смерти, в XIII веке. По разным причинам этот проект не был реализован, а затем началось резкое возвышение Франции, вынудившей обитателей Альбиона убраться восвояси на свои острова. Прямых свидетельств тому мы не знаем, но предполагать можем – Эдуард решил воспользоваться «окном возможностей», чтобы использовать право первородства в целях геополитических: не только вернуть потерянные английские владения, но и стать единым королём Англии и Франции, то есть, императором, подобным кайзеру Священной Римской империи – и ведь не факт, что Римский Папа не одобрил бы столь благое начинание…
С чисто юридической точки зрения претензии Эдуарда являлись вполне справедливыми, но и Филипп де Валуа царствовал законно по уложениям «Салической правды» как ближайший родственник по мужской линии, внук Филиппа III Смелого и дядя последнего правившего Капетинга, Карла IV. Появился совершенно очевидный повод для войны – династический кризис, два теоретически законных претендента. А закон, как известно, что дышло…
Опять же, в 1337 году ни у кого и мысли не могло возникнуть, что начавшаяся война продлится (с тремя паузами продолжительностью до 20 лет) аж до 1453 года, что за это время появится артиллерия, а рыцарская конница как основа вооружённых сил начнёт постепенно уходить в прошлое. Что Франция явит миру, пожалуй, самую знаменитую святую своей эпохи (да и будущих времён) – Орлеанскую деву, Жанну д’Арк, – а мировая военная история обогатится именами прославленного впоследствии Шекспиром Фальстафа, или воспетого Конан-Дойлем и Дюма Чёрного Принца, Бертрана дю Геклена или маршала Жиля де Ре, более известного как Синяя Борода.
И уж конечно, ни в Тауэре, ни в Лувре не предполагали, что спустя всего десятилетие после начала конфликта над Европой пронесётся чудовищная гроза, последствия которой в процентном исчислении не сравнятся даже с обеими мировыми войнами далёкого будущего – подразумеваются общие потери населения, тотальная экономическая катастрофа и резкая смена типа хозяйствования впоследствии…
Тут надо сделать обязательную ремарку: по состоянию на середину XIV века войны велись сравнительно небольшими профессиональными армиями, и назвать их опустошительными никак нельзя: наоборот, имущество старались беречь, поскольку оно должно было перейти новым хозяевам, а восстанавливать разрушенное долго и дорого, особенно в условиях дефицита высококвалифицированной рабочей силы.
Не надо думать, что наши предки были глупее или недальновиднее нас с вами: да, они были другими, но только не глупыми, а такие полезные понятия, как «стратегия», «господство на море», «логистика» или «разведка», европейцы в полной мере унаследовали от Древнего Рима – разумеется, звучали эти слова иначе, но смысл от этого не менялся. Король Эдуард и его правительство прекрасно осознавали, что добиться успеха на территории противника, во Франции, можно только одним способом: английскому флоту требуется оперативная свобода на море, плюс поддержка с суши – следовательно, необходимо разгромить флот противника в генеральном сражении и создать укреплённые базы на побережье Нормандии, Артуа и Фландрии, откуда можно вести наступление в глубину территории неприятеля.
Первые успехи, первые потери
Англичане моментально уяснили степень опасности и энергично приняли меры противодействия. В наспех собранной эскадре насчитывалось около 250 кораблей с лучниками и абордажными командами на борту. Король Эдуард, лично командовавший флотом, отдаёт приказ к атаке. Здесь мы дадим слово германскому историку и капитану первого ранга Кайзермарине Альфреду Штенцелю (1832–1906), написавшему в 1889 году книгу «История войны на море»:
«…24 июня 1340 года, рано утром, при хорошей погоде, английский флот находился перед Западной Шельдой, но не мог атаковать неприятеля из-за противного ветра; о направлении ветра в источниках ничего не говорится, но, вероятно, он был северо-восточный. Вследствие этого англичане поворотили к северу, чтобы подойти к неприятелю с другой стороны, французы, по-видимому, вообразили, что англичане не хотят вступать в бой; по некоторым сведениям, они даже разомкнули связывавшие их корабли цепи, чтобы пуститься в погоню за неприятелем. Однако, как только английский флот отошёл на достаточное расстояние, чему помог и прилив, Эдуард III приказал изменить курс, и вскоре после полудня флагманский корабль адмирала Марлея, шедший в голове линии, начал сражение. Корабли эти были прежде всего осыпаны тучей стрел с палуб и с марсов; затем вышли вперёд корабли с тяжёлой пехотой, забросили абордажные крюки и начали абордажный бой. Французы храбро оборонялись. В самом начале боя данным почти в упор залпом корабельной артиллерии они вывели из строя одну английскую галеру и потопили следовавший за флотом транспорт. Серьёзные повреждения получил и «Томас», флагманский корабль Эдуарда. Но при равном мужестве, преимущество оставалось на стороне англичан, корабли которых могли передвигаться. Сам король участвовал в абордажной схватке и был легко ранен. Корабли первой французской линии были один за другим захвачены; бой продолжался много часов и, несмотря на долготу дня, затянулся до самой ночи. Вторая и третья линии отказались от дальнейшего сопротивления, экипажи покинули корабли и стали искать спасения на шлюпках, но с такой поспешностью, что лодки перевертывались, и масса людей при этом погибла. Нападение с тыла на отступающих французов фламандских рыбаков, возмущённых учинёнными теми грабежами, ещё больше усилило панику».
В итоге первого крупного сражения Столетней войны лёгкие и манёвренные генуэзские галеры, видя разгром на тяжёлых кораблях, обратились в бегство и сумели уйти. Весь остальной флот Франции был или захвачен или уничтожен, оба командующих погибли (один в бою, второй был сразу повешен англичанами за «военные преступления», а именно – за совершенно варварские грабежи на фламандском побережье), французские потери исчисляются несколькими тысячами погибших (точное число не известно, а английские хроники с якобы 30 тысячами убитых доверия не заслуживают). В свою очередь, англичане о своих потерях не упоминают вовсе, французы же говорят о 4000 потерь у неприятеля – следовательно, истина лежит где-то посередине…
Впрочем, все жертвы Слёйса не идут ни в какое сравнение с очень близким и наводящим дрожь будущим: всего через восемь лет обе воюющие стороны падут под всесокрушающим ударом природы. Но об этом – во второй части.